Может быть из дневника

Сильный снег. Впрочем, в нём, кажется, нет никакого движения. Кажется, будто просто липкие белые полосы тянутся от земли в небо. Именно от земли в небо, а не наоборот. Потому что не верится, небо не может посылать эти размытые белёсые потоки… Если бы меня попросили нарисовать, что такое рутина, я изобразила бы именно этот снег. Наверное, по вкусу он напоминает холодную манную кашу… Рутина… Такая же бесцветная и скучная… Так же вязнем в ней. Смотришь в этот снег – никакого просвета. Наверное, если бы такой снег шёл несколько дней – постепенно все привыкли бы, потому что бесцветное не раздражает. Затягивает… Рутина. Блёклая, вязкая масса начинает казаться нам настоящей жизнью.

Быстро темнеет. И в моём окне отражается моя же лампочка без абажура под потолком. Как будто это Бог зажёг в небе лампочку…

… во многой мудрости много печали;

и кто умножает познания, умножает скорбь.

Кн. Екклесиаста, гл. 1:18

I. …от провинциала

Казалось, не дождемся никогда. Плохая привычка сильно волноваться и разбрасываться подобными словами: «всегда-никогда». Казалось, что стрелки на часах издеваются – с завидным постоянством и удивительной резвостью описывают круг за кругом, а дни все так же бесконечно тянутся. Ждали очень долго. Может быть всю жизнь.

Поезд возмутительно часто останавливается на станциях, долго, нахально на них стоит. Потом тихонько, словно тайком от всех трогается с места. Как сноб, пытающийся оправдаться, якобы набирает скорость, но на самом деле двигается плавно, нехотя, вразвалочку. Ветки деревьев машут вслед. Или просто отмахиваются от нас... «Неисправимые!..»

Москва – своеобразный город. Хотя нет, не город – столица. Вся страна в уменьшенном масштабе. Опять не так… Слово «уменьшенный» не подходит для Москвы в любом контексте. Москва необычна и заурядна. Москва не похожа ни на что и похожа на всё сразу. Похожа на огромную, празднично украшенную ёлку. Сверкающую, обещающую что-то, таинственную…

Нет, вообще Москва – это подземка. Москву почти невозможно увидеть, потому что всё время проводишь под землёй – в том же метро, в бесконечных переходах… Когда поднимаешься наверх и чувствуешь ветер – понимаешь, что Москва – настоящая, что она существует не только в телевизионных новостях…

Ещё Москва – это Кремль. Помните, так, кажется, было написано в букваре. Москва – сердце России, а Кремль – сердце Москвы. Странно как-то получается: сердце сердца… Впрочем, Москва вообще странная… Сначала Кремль кажется нарисованным. Потом привыкаешь… Идёшь через Александровский сад к кассам Кремля и видишь огромную афишу. И в этот момент впервые понимаешь: юбилейные. сольные. концерты. Софии Ротару. я в Москве.

Больше всего Москва похожа на метро: вечное столпотворение, рядом можно увидеть норковые шубы и валенки с галошами. Кто-то играет классическую музыку, кто-то продаёт сушёные грибы. Мелькание лиц. Равнодушие... И постоянная скорость. Бесконечное движение. Может быть, поэтому Москва – это сама жизнь.

Почему говорят, что большое пространство давит на человека? Потому что любого делает маленьким, равным?.. Большое пространство позволяет свободно дышать. Позволяет лететь. Большое пространство пугает пустотой только до тех пор, пока эта пустота ничем не заполнена.

Кремль 13 декабря 2001 года – огромный муравейник. Вновь все признаки Москвы: толпа и вездесущие эскалаторы. За полчаса до начала – почти полный зрительный зал. Снующий между рядов декоратор Борис Краснов. «Удивительное рядом»… Очень много людей с телефонами. Ещё больше – с цветами… Впрочем, в первый день всё ещё очень робко, с опаской. Пожалуй, даже охрана не знает, чего ожидать от групп молодых людей, рассредоточившихся по первым рядам и проходам. В перерывах между общением с кем-то по рации кремлёвские «секьюрити» вежливо предлагают нам «не скапливаться» и «рассаживаться на свободные места». Читаем по глазам: «Ребят, было бы здорово, если бы вы пошли в… 43-й ряд». Извините. Невозможно. Никак. Нам необходимо ВИДЕТЬ и СЛЫШАТЬ ВСЁ. Может быть больше, чем кому бы то ни было в этом зале.

Когда гаснет свет – не понимаешь, что сидишь в Кремлёвском зале... Нет времени, нет сил оценить, как повезло – сидим совсем близко!.. Затишье. Робкий шорох. Гул. Шум. Может быть, это стучат сердца? Может быть, карпатские барабаны?.. Голоса народной музыки. В этих барабанах – дыхание гор, сонных долин, запахи влажных цветов. Скрипки, флейты и крики птиц сливаются. В этих ритмах вечная жизнь земли. Музыка пропитывает с ног до головы. Бьёт током. Мы больше не существуем в так называемом реальном мире. Мы живём здесь и сейчас. Она на сцене. София Ротару. В Кремле. Там же, где и мы.

И «Червона рута» - как «Отче наш». Простые слова, понимание которых уже где-то на эмоциональном уровне. Наверное, нет на свете другой такой песни, которая несла бы в себе такое количество энергии. И Она – как воплощение этой энергии. Совершенно нереальная. Выдают, конечно, глаза – волнение, если не сказать страх. От всего: от Москвы, от Кремля, от важности события, от круглой даты, от огромного, затаившегося, растерявшегося, захваченного врасплох зала. От новизны, от неизвестности… От числа 13 в конце концов! И в то же время это огромное, как Кремль, волнение опьяняет. Как прыжок с парашютом. Сцена – некуда спрятаться. Значит, нужно выйти на самый край, раскинуть руки и обнять неизвестное. Нужно улыбнуться ему. Пока. Для начала.

Смотришь на Неё – и теряешься. Юная и мудрая, и в глазах – озорной блеск и неизбывная тоска, Она – вся противоречие, совершенство… Сколько, наверное, скажут ещё и напишут про Её новый образ. А ведь он, в общем-то, не новый. Просто время остановилось.

Первые аплодисменты в данном случае не аванс. Здесь аплодисменты – способ общения с Ней, реальный способ передачи чувств. Первые аплодисменты после «Червоной руты» - выдают общее смятение зала, словно ещё никто до конца не поверил в то, что происходит. Может быть, эти аплодисменты – последняя попытка очнуться, вырваться из этого потрясающего плена… Но уйти некуда. Больше, к счастью, нет никакого другого мира.

А Она волнуется. Не сбавляет обороты, главное – не останавливаться... «Меланколие», «Иване»… Картинки из детства, буковинское село, расшитые костюмы, простые и добрые мелодии. Они всегда помогали. Они вселяли уверенность, какую вселяют спокойные, не суетливые сельские люди. И расцветает на губах улыбка – летящие хороводы «Два перстенi». Через несколько минут зал – как пластилин, тёплый от Её рук. Возьмите и сделайте всё, что угодно. Не побеждён, просто ожил.

Она отражается в каждой песне. «Сизокрылый птах» - это её память, её боль, одинокий крик о помощи в переполненном зале…

«Чекай» - «Жди» - совсем новая песня. Впрочем, пожалуй, это даже не песня. Говорить о ней сложно. Сложно слушать. А Она, София Ротару, не вживается в образ, Она в этой песне живёт… «Я хочу эту песню спеть для человека, который посвятил всю свою жизнь мне и моему творчеству… Моему мужу, Евдокименко Анатолию посвящается…» Дрогнул голос – порванная струна. Не песня - открытая кровоточащая рана, страдание, мольба… Настоящая Большая Песня обо всём, обо всей жизни, обращённая к каждому в зале и – исповедь наедине. Надежда... Над пропастью - маленький кусочек земли под ногами. Несмотря на всё. Даже на то, что ничего не видишь перед собой от слёз…

И – тишина. Бесконечное мгновение, секундная вечность. Дальше – невероятный шум. Крики «Браво». Срывающиеся голоса. Боль. А Она – одна на огромной сцене, тоненькая, хрупкая женщина с пронзительно чёрными, безмерно печальными глазами… Мгновение. И цветы, цветы, цветы, цветы…

И сразу музыка. Она всегда спасала. Музыка, красивее которой и нежнее может быть разве что сама любовь. «Романтика» – улыбка Её грустных глаз, восхищение тем, чего практически не осталось: восхищение настоящим, самым простым, естественным, а потому почти невозможным… Разноцветный дождь сверху – чтобы люди встали, подставили ладони, подняли лица и просто улыбнулись – в честь такой жизни и такой любви.

II . …от парадоксалиста.

Так странно: когда не видишь Её долго, сам того не замечая, произносишь имя не иначе как «моя София Ротару». А когда Она в метре от тебя – понимаешь, как Она далеко…

Соединение несоединимого. Прекрасная и тревожная «Красная стрела». Хрупкая роза с острыми шипами – хочется прижать к себе, но она колет в самое сердце… Никогда не поверю, что при подборе репертуара Она не обращает внимание на то, сможет ли каждый сидящий в зале спеть песню вместе с Ней и обращаясь к Ней. Так или иначе, но шеститысячный кремлёвский зал, не чувствуя под собой кресел, поражается: неужели мы жили без Неё когда-то??.. Слёзы…

Нет, всё-таки, это не концерт. Это выставка. Тех картин, тех дней, что хранятся в нашей душе… «В доме моём» – вальс. Великолепный, красивый, лёгкий… Песня живёт и дышит совершенно по-новому. Вообще, почему эти песни называют старыми? Старое – то, что теряет смысл в сегодняшнем дне. А эти песни – живые существа. Живут, развиваются, меняются и остаются лучшими.

С другой стороны, новые песни – тоже вроде бы вовсе и не новые. Она – вновь на самом краю сцены, вновь с болью и надеждой обращается к звенящей темноте зала. «Не спросишь» – под прицелом прожекторов и телекамер, с закрытыми глазами, в себе – искренне для всех… Как когда-то «Мальвы», «Приди»… Мне кажется, смысл творчества заключается не только и не столько в самовыражении, сколько в возможности передать другому частичку себя. Научить чему-то, в чём-то помочь, что-то объяснить. Даже если это частичка боли, а может быть – особенно если это частичка боли… Творчество – это возможность подтолкнуть к чему-то и от чего-то удержать. Это возможность почувствовать себя рядом… Это та тишина, которая заполняется овациями.

Тишина – это не только смерть. Тишина утра, спящий ребёнок – в тишине есть тайна жизни. Точно так же, как в якобы некрасивом есть красота. «Осенняя мелодия» - великая песня уже из-за одной только строчки: «Звенит высокая тоска…» Понимаете, не хандра давит, не лень, не скука – необъяснимое, бесконечно красивое как падающий на землю осенний лист…

III. …от поклонника

Говорить о концерте можно бесконечно долго. Описать, как он летел, как колдовала и завораживала Она, как не успевали уносить охапки цветов… Как смотрела в глаза – в самую душу, улыбалась лукаво, подходила совсем близко, опасна и бесконечно притягательна. Как пела «Только этого мало». Как хотелось только одного – чтобы это никогда не закончилось. Как уже вымотанная толпа не находила в себе сил даже удивиться –ещё новые песни. Передышек не было. Темп. Жизнь – до упора. Потом – всем всё равно. Только взяться за руки – всем Кремлём – и всё-таки поразиться: Она поёт про то, о чём в данный момент думает каждый. «Не уходи». «Эту песню я посвящаю вам, мои дорогие зрители». И каждое слово – в зеркальном отражении: «…Я тебя по-прежнему люблю…». По-прежнему…

Как рассказать о песне «Жизнь моя – моя любовь»?.. Её нужно услышать. А ещё лучше – почувствовать в зале. Она – искрящаяся и яркая, она – конфетти, завалившее Кремлёвский зал, она – лучшие улыбки и убивающие на повал воздушные поцелуи. Она поднимет над землёй. Она заставляет жить 6 тысяч человек (или гораздо больше), уже совершенно пьяных от восторга и сумасшедших от любви. Вскакивать с мест, понимая, что «не танцевать» – значит, умереть. Стоя аплодировать до боли в ладонях и из последних голосовых сил кричать «Браво». «Она» – песня или София? Решите сами…

Ещё три песни на бис. Такое бывает только один раз. Это вечность. Это секунда. Наша жизнь и наша любовь.

Стоя на самом краю сцены Она смеётся. Что же вы так долго ищете? Вот же оно – Настоящее!..

Елена Гребенщикова