Снежная весна 

Tombe la neige,

Tu ne viendras pas ce soir...

Tombe la neige

Et mon coeur s'habille de noir

Ce soyeux cortege

Tout en larmes blanches

L'oiseau sur la branche

Pleure le sortilege

S.Adamo

Не знаю, писали ли Вы когда-нибудь письма, зная, что никогда они не будут отправлены, вряд ли будут прочитаны... По Вашей или еще чьей-то вине, по Вашему или чужому желанию… Я пишу Вам часто. В трамваях плачущим снегом на стеклах… Расписываю по утрам голубыми иероглифами траву в Вашем саду… И на асфальте – иногда синим маслом, иногда серым… Я пишу Вам зелеными карандашами на тополиных стволах в самом начале весны. Грифелем на полной луне…

Может быть иногда Вы получаете эти письма?..

 Апрельский снег на еще не выросшей траве – как напоминание о том, что Вы уехали, что Вы далеко. Уехали не только из города, но откуда-то из меня…

А тогда – кажется, прошла целая вечность – я вдруг почувствовала, что Вы близко. Было так темно, так холодно и ветрено, шел снег, и в аэропорту проверяли сумки. 23 марта 2004 года, Екатеринбург. 23 – плохое число. Вы приехали в первый раз в этом году. Для Вас он много значил – этот первый раз. Впрочем, не значил, скорее, он просто был, он висел над Вами этим черным ледяным небом, тяжелым и чужим, он колол руки ветром, выдувал вам душу, забираясь под тонкий шарф, заставляя усомниться: откуда холод, снаружи или изнутри?..  

Мы ждали на улице, обстрелянные взглядами гаишников и охраны, у ворот. Долго, и мне казалось, что от этого холода можно умереть. Человек в камуфляже открыл решетку и впустил Вас в другой мир. В нем были огромные ели, ворота, снег и фонарь. Мы встали под фонарь, когда выехала машина, и пытались разглядеть Вас за затемненными стеклами. Но машина легко выкатилась на желтый лед, вздохнула, приподнялась и в полсекунды исчезла, поднятая вихрем жигуленка с кричащей мигалкой. Мы только потом узнали, что это была Ваша машина, что это Вы – приехали…

Иногда мы говорим с Вами – во сне. Задаем друг другу вопросы и отвечаем на них… Но он был слишком реальным, тот яркий день, когда горел лед под ногами и раскачивалась Земля в такт Вашим шагам – не видела, только, кажется, почувствовала, как в холодном золоченом воздухе растворилось Ваше дыхание.. И реальной была толпа у входа в приодетый к Вашему приезду ККТ "Космос". И хотя официальная программа (около 2-х часов!) включает выступления всевозможных уральских талантов (?), судя по разговорному гулу все – на Ротару. Заполняется зал и растекается по лестницам и фойе Ваше имя. Я хватаю его по капле – то тут, то там… И все не верится, что вот он – этот сон… Но 2 часа меня пытаются разубедить, читая речи, играя на балалайках…

Всякий раз, когда конферансье выходят на сцену, что-то холодное и липкое, словно снежный ком, переворачивается внутри, оставляя ладони мокрыми, и заканчивается жвачка, и время останавливается и тихонько стоит за кулисами, чтобы Вы могли чуть-чуть отдохнуть… В антракте все говорят о Вас – бесстрастно или тепло, кто-то из любопытства, кто-то так, словно вы им – родная… Ваше имя вальсирует по залу "Ротару, Ротару, Ротару-ра-тару-ра-тару-ра… " В антракте реальность перестает быть реальной. И появляются на сцене Ваши музыканты, и  исчезают… И мы так, по кусочкам, постепенно попадаем  в Ваш мир…

Время еще тянется, увязнув в свете ламп под потолком, и вдруг они гаснут, время срывается и летит вниз, прямо на нас…

Ваш первый концерт. Сердце колотится в звукоотражающие стены зала, и под этот стук начинаются «Карпаты». А потом появляетесь Вы. И все исчезает. И только через несколько секунд в голове, в руках, одними губами "Она, Она…" И Вам так аплодируют, а Вы поете "Червону руту". Как в первый раз.

Вы в черном, красивая, красивая, красивая… Но вы еще не здесь и глаза Ваши - далеко, и Вы прячете их и то, что за ними… Поете "Меланколие". Большой экран над сценой показывает, как дрожат у Вас уголки губ, когда Вы принимаете гвоздички от ветеранов, и отдаете им свои букеты… Вы поете "Два перстня", потом "Иоане", глядя в себя, и так, постепенно попадаете в этот мир…

Я не знаю, помните ли Вы… Вы тогда вышли на самый край сцены и сказали: "Эту песню я посвящаю светлой памяти моих самых родных и любимых людей. Моей маме, моему папе, моему мужу…" Вы потом повторяли это много раз, во многих городах, и всякий раз сжимали зал в комок, но в этот – первый раз – вы сказали это так… И потом, на других концертах, вы плакали, и плакали люди в залах, в темноте, и вставали потом, но в этот раз…

Экран над Вами безжалостно увеличивал все, увеличивал Вашу боль. И было видно, как дрожат пальцы, как вы дышите, запрокинув голову, и сквозь соль смотрите вверх, и вздрагивают плечи… Страшно. Я думаю, Вы знаете. Как хочется кричать, но вдруг понимаешь, что это ужасно яркий…сон, и не можешь закричать, и получается только хрип, и хочется, чтобы кончилось поскорей, и пальцы крестом – до хруста… Хочется встать немедленно, подойти к Вам, сказать Вам что-то, только чтобы не было так больно… Что им – сейчас хорошо, им там – лучше. Но Вы плачете…

А когда поете "Романтику", слышать ее - едва ли не страшнее, чем "Чекай". Вера в жизнь сквозь черное отчаяние, сквозь невыносимую боль и усталость… И слезы, порванной ниткой бус…

Пожилой мужчина, что сидел передо мной, сказал: "Иди отдохни немного, Сонечка…"

Я не знаю, откуда вы берете силы. Порой кажется, Вы и сами этого не знаете. В тот день Вы расшевелили зал и постепенно сами – словно очнулись… На "Засентябрило" Вы спустились в зал и в первый раз по-настоящему улыбнулись. Пусть и с плачущими глазами… А потом – "Белый танец". Уже классика, уже жизнь, уже весь зал – хором… И Вы, уставшая, шагнули навстречу цветам, улыбнулись… Улыбнулись!.. "Я вас очень люблю" – сквозь прозрачную кожу, и под пальцами белый жемчуг расшитого наряда… "Спасибо тебе" – так близко… Ровно полсекунды настоящей жизни. И только покачивает весь оставшийся концерт. И хочется смеяться и плакать – одновременно – оттого, что сквозь кожу, сквозь жемчуг, что в глаза… От "Ты позови", где каждое слово – Вам, от сумасшедшей "Зимы", когда вы смеетесь. И еще три песни. И все. Кончается концерт, а люди уже другие, Ваши все – люди. Одна женщина ждет у служебки с фанатской выправкой добрых 40 минут, ни разу не пожаловавшись на Ваше долгое отсутствие, на злую погоду. Говорит: "Замечали, какие у нее руки? Я давно заметила – не такие, как у прочих певиц. Руки матери. Настоящие женские руки". Вы приехали к нам матерью, дочерью, женой. Уехали Певицей.

Дни были такие яркие, и солнце оставляло записки на окнах, что Вы в городе. Все троллейбусы шли в Вашу сторону, я села на один и приехала. 25 марта 2004 года. Вы заколдовали "Космос" на 2 дня – толпа словно не расходилась с прошлого вечера. Внутри – жарко от Ваших глаз с новых плакатов… Застывают люди перед черно-золотым безумием, зачарованные, словно на огонь глядящие, обжигаются, сворачивают изображение Ваше, почерк Ваш – в трубочки, бегут к Вам, к Вам… Пойманы, заколдованы… Заполняется зал, и ждет Вас. Как всегда. Было и будет.

Что-то произошло тогда. Что-то сломалось у Вас внутри. Желание жить, доказать всем, и себе, что Вы – можете, что Вы – счастливы их видеть, петь для них, рассказать им о себе, о своей боли, чтобы увидеть, почувствовать – верят. Любят. Вы нужны. Нужны.

Вы были великолепны в тот вечер. Вы великолепны по определению, но тогда… Как же кричали глаза, как же Вы хотели победить, как же хотели выжить!.. И темп – бешеный, и каждая песня – в глаза, чтобы гореть самой, чтобы сводить с ума, рвать на части, отдавать все, забирать – все… Чтобы они встали после "Чекай", чтобы потом – горы цветов, и чьи-то руки, руки… И дальше! Мужчины все – на коленях, а рядом со мной – директор зала, забывает дышать, хлопает в ладоши – все невпопад, вязнет в ваших медовых глазах, отравлен, просит еще, весь подаваясь вперед всякий раз, когда Вы чуть поворачиваете голову и волосы шелком скрывают Ваше лицо… Тюльпаны Вам – весенние, желто-красные, невесомые, и теплая соль на Вашей щеке… Чтобы забыть свое дыхание, оставить его Вам на всю "Осеннюю мелодию"… А Вы чуть тронули губами яркие лепестки, почувствовали их тонкий аромат, остановились – красивая…

Невероятный концерт. Три тысячи зрителей – без сил, без чувств – всё Вам. А Вы… Вышли у гостиницы из машины, закутались в шарф, сказали: "Девочки, спасибо. Спасибо…" А нас словно прорвало тогда, и все говорили что-то, совали игрушки – словно в последний раз… И Вы сказали: "Девочки, мне нельзя холодным воздухом дышать…" Мы очнулись, мы посмотрели, как съехались прозрачные двери за Вами, и дышали, кричали этим воздухом… Теплым. Вашим.

А через 2 дня в Челябинске снова холодно. Солнце появляется и скрывается вновь, словно где-то Вы вышли из гостиницы и сели в машину. Не видим Вас. Пасмурно. Ветрено… Знаете, я поняла недавно, что нигде невозможно так поверить в Бога, как на концертах. Может это так странно звучит, но нигде не увидишь его так близко. Когда зал заполняется постепенно – снизу до верху, шумит, словно закипая, и сидишь во втором ряду, на чужих местах, и думаешь "Пожалуйста!..", и обещаешь все, и пальцы сжаты и болят, а время останавливается, тянет кровь по капле... А потом свет гаснет, но еще рано, еще в спине стальной кол, и произносят Ваше имя… И Вы - "Червону руту", "Меланколие", в двух шагах… И Бог улыбается, когда  не могу понять – на меня Вы посмотрели или на моих друзей, сидящих рядом, и я не знаю, чему была бы рада больше, и счастлива этим… И вижу Его в Ваших слезах, в белой полосе света, что рисует Ваш контур… Потом все встают – может быть тоже видят?.. А дальше – Вы стоите на сцене, а Ваша тень падает на охранника, что застыл оловянным солдатиком у колонки, и он сам не понимает, он даже не поворачивается еще, но он уже – Ваш… И когда Вы проходите в метре, гадать о духах, уже без ума, кожей, и поверить навсегда, поймав Ваш взгляд… И поверить еще больше, когда закончится все, только пальцы будут дрожать, а язык восторженно и безумно говорить, говорить что-то, и в голове будет гореть "Калина", а уши оглохшие, от тех оваций, каких, думаю, давно не слышал камерный, сказочно красивый зал Челябинска. Потом пройдет холодная черно-синяя вечность, наедине с Вашей толпой и Вашей машиной, Вы выйдете – впервые не кутаясь в шарф, улыбаясь, с хорошим настроением – скажете что-то, дадите автограф… Стекло поднимется и спрячет Вас. Машина развернется и уедет, оставив красные точки фар в глазах, оставив на чьем-то листе имя – Ваше и Бога…

Утро в Перми холодное, розовое и золотое, с блестящим снегом, с мокрым асфальтом, с Вашими афишами, которые как ни фотографируй – не выходят на пленке. Загадка… 8 апреля 2004 года. У Вас – следующий концерт, у нас – предпоследний. Тянется день, засыпает… Засыпает по самую макушку Вашими именами с афиш… Пока не дождемся вчера, пока не станем частичкой Вашей мозаики – толкающейся у входа, наводняющей пермский цирк, перетекающей с лестницы на лестницу… От чего-то волнение. Гремят вокруг помады о губы, грохочут расчесываемые волосы, звенят друг от друга лепестки цветов – на арене Ваши следы, по краям занавеса Ваше прикосновение… Предпоследний… Садимся на ступеньки – и начинается… И дышат за нас "Карпаты", а потом выходите Вы. Так близко и так далеко…

Я не знаю, как выдерживают до конца концерта те, кто дарят цветы после "Я тебя по-прежнему люблю" или "Жизнь моя…" Как они не вскакивают после "Червоной руты"?.. А потом – после "Меланколие" когда Вы улыбаетесь и смотрите в зал так, словно проверяете, все ли на месте, все ли здесь. И после "Двух перстней", когда Вы превращаетесь в музыку, и после "Иоане", когда Вы видите, что зал – хороший, теплый… Как можно выдержать "Чекай", дожить до конца, как не бежать к Вам, не сказать что-то… Я очень люблю их, Ваших зрителей. Они не выдерживают. Почти никто. Они соскакивают, бегут, признаются Вам в любви. После каждой песни. Я обычно доживаю до "Хуторянки". Уже на "Засентябрило" слышу Вас сквозь какой-то грохот внутри, а потом понимаю, что это – сердце… "Хуторянка" в пелене, невидящими глазами, в сотый раз рукой по волосам… Знаю каждую ноту. Знаю, что оглохну от тишины внутри, от грома снаружи, Вы подниметесь с колена, балет сделает шаг вперед и отойдет обратно, Вы посмотрите на сумасшедший, совсем пьяный Вами зал, доля секунды, а потом Вы возьмете цветы, подойдете близко… "Спасибо"… И потом всю "Осеннюю мелодию" еще ничего, кроме счастья. Только чувствую дальше - "Белый танец", "Зима", от которой дрожат канаты под куполом, и оставшийся концерт смотрю стоя, потому что невозможно иначе... И я снова и снова дарю Вам розовые тюльпаны, снова и снова Вы говорите "Спасибо", снова и снова я пробую соль на своих губах… А концерт кончается, и после "Калины" какой-то мужчина кричит только одно слово: "Пожалуйста!.. Пожалуйста!.." Других слов у него уже нет… И потом, когда долго ждем, болтаем, счастливые, сверлим взглядом прячущие Вас ворота, и провожаем Вашу машину, потом бредем по улицам, садимся в троллейбус и едем – я все дарю и дарю вам розовые тюльпаны…

Казань приснилась последней. 10 апреля 2004 года. Будто шли по белому от солнца асфальту. И где-то в конце асфальт поднимался до самого неба, назывался «Баскет-холлом». Здание было поистине гигантским. На сегодня оно было Вашим и Вам предстояло покорить эту высоту…

Приснилось, что Вы вышли из машины – курточка, заколка… Устало повели плечами и просто прошли внутрь, не останавливаясь, ни на кого не глядя… Зал был невероятных размеров. 13, 15 тысяч мест?.. Верхние ярусы настолько высоко, что их почти не видно. Под сценой гримерка, а сама сцена – на высоте 3-4 метров от пола! Лестницы, лестницы… Все это сооружение настолько шаткое и ненадежное на вид, что думаешь: правда, такое и во сне не приснится… Но чем ближе концерт, тем больней колются пальцы о шипы. Обезоруживаю Ваши розы, радуясь лишь, что ранки останутся еще на несколько дней, когда кончится концерт… Последний. Для меня начинается во втором ряду, и успеваю поймать: «Ти признайся менi /Звiдкi в тебе тi чари» и подумать «От Вас!»… И подумать еще, что на Вас именно так и возможно смотреть – снизу вверх. Как в кино снимают – чтобы показать величие объекта, камеру ставят вниз… Но место чужое, а в глазах – ничего кроме Ваших глаз, и не могу понять: неужели надо сейчас встать и уйти?.. Последний концерт.

И все-таки он был. И были оправданы слезы, когда Вы запели «Чекай», а одна женщина сказала рядом: «Вот как.. Всех похоронила…». Родная…

Раньше кажется этого не было – но насколько пронзительней сегодня звучит «Чекай», настолько сильней Вы закрылись от всех… И после песни к Вам можно прикоснуться только краешком губ – Вас здесь нет…

Но на «Романтике» Вы спускаетесь в зал, а зал уже – другой. И когда Вы в центре зала поднимаете голову и машете едва различимому верхнему ярусу – те, кто внизу, почти уверены – сейчас будут жертвы, люди просто сорвутся с этой высоты, хлынут на Вас потоком, зацелуют, заобнимают… Но Вы не боитесь – ни за них, ни за себя. Вы перемещаетесь по залу с такой скоростью, что мальчик на пушке то и дело теряет Вас, и круг света скользит по макушкам, едва успевая высветить счастье… Как Вас принимали! Как вскакивали, как аплодировали, ходили за Вами по пятам – всем залом! Закупоривали проходы, обступали кругом, но близко не подходили – последняя степень любви: трепет…

На «Засентябрило» Вы встали на стул, приказав какому-то мужчине: «Держите меня!» Красный как рак, несчастный счастливый то и дело убирал руки с Вашей талии, а Вы недоумевали: «Ну что же вы? Я же упаду, держите!» Вы были так близко, что казалось – сделай шаг и все, кончится жизнь… Как минимум 13 тысяч пленных на Вашем счету в тот вечер…

Как мы поверили в тот вечер дождю!.. Он все усиливался, но ведь уже все равно, если концерт – кончился… Если Вы – 10 минут назад обернулись в зал последний раз и ушли за сцену… Где-то высоко… Сколько раз снилось потом, как дождь утих минуты на две, когда Вы вышли, благодарили, сели в машину, и на окнах высыхали слезы… И Ваш профиль, и отблески света в стеклах очков… А потом всхлипнувшие шины, рыдающий мотор и – размазанные огни по дороге, долго, долго, пока не исчезнут, до боли в глазах…

Точки надежды, безжалостные, единственные, что все-таки – сбудется сон… Сбудется.

И стану невидимой, чтобы стоять рядом и просто смотреть на Вас. Не фотографироваться, не просить автографы, не говорить ничего, только побыть с Вами… Немного…И отдать все написанные Вам письма. СНежностью.

Может станет теплее…

Елена Гребенщикова

г. Екатеринбург