Кто не слышал жалоб на проклятую жизнь, вечно заставляющую носить то одну, то другую маску, скрывающую ис­тинное лицо, которое заведомо должно быть прекраснее личины? К сожалению, это часто далеко от истины. На лживые маски жалуются те, кто по сути своей слабее и меньше ролей, навязанных им судьбой. А когда личина меньше человека, он снимает ее, как только заканчивается спек­такль, оставаясь собой. Мне всегда нра­вились роли и маски, которые судьба извлекала для меня из своих хранилищ. Теперь настало время примерить на себя мас­ку представителя министерства культуры.

Я воображал себя послом могущественной метрополии, отправленным с ответственной миссией в далекую колонию. Да и как иначе я мог ощущать себя, едучи по поручению Союзконцерта в Черновицкую филармонию курировать восходящую звезду эстрады Софию Ротару? Ее концер­ты уже тогда пользовались большим спросом, чем благополучно спекулировали Черновцы, предлагая гастроли Ротару в обмен на гастроли рос­сийских певцов и артистов, таких как Райкин. Подобные со­глашения были частым явлением в советской империи развле­чений. Артистам же и. в голову не приходило, что их популярность - всего лишь разменная монета в сделках Союзконцерта и вассальных княжеств, вроде Черновицкой филармонии.

Невообразимая легкость, с какой планировались в высших эшелонах гастроли, неумолимо подчиняла актерские судьбы: ни отменить поездку, ни изменить жесткие графики не представля­лось возможным. В то же время, вопреки всякой логике, марка Союзконцерта отнюдь не снимала проблем, связанных с переез­дами и проживанием артистов. Приходилось пускаться в многоходовые интриги и аферы, договариваться с чиновниками "Интуриста" об использовании их фирменных бланков для бронирования номеров. Причем речь шла не о престижных гостини­цах и приличных номерах, а о том, чтобы расселить артистов хоть куда-нибудь. Я с удивлением узнал, что из-за дефицита гостиничных номеров иногда просто отменяли гастроли.

Разумеется, самыми проблемными в этом смысле были ку­рортные города - Сочи, Ялта, Пицунда. Между администраторами гастролеров было негласное соревнование - кто сумеет пробить для своего коллектива больше номеров и лучшего ка­чества. Частенько приходилось распихивать труппу по разным гостиницам, что, конечно же, создавало дополнительные не­удобства в работе: тогда все артисты выступали вживую, без фонограмм, поэтому ежедневно репетировали, и любая несог­ласованность или бытовая неразбериха влияла на качество кон­церта.

В гастрольном графике Ротару значились Харьков, Сочи, Целиноград и Караганда - все это летом, в сезон отпусков, гак что кошмары по добыче авиабилетов и гостиничных номеров обрушились на меня в полной мере. Единственным верным ко­зырем оказалась не марка Союзконцерта, а растущая популярность Сони Ротару. Достать билеты на ее концерт было практически невозможно, и я давал ими взятки. В гостиницах я действовал через замдиректоров по режиму (как ни странно, ГБшникам всегда была свойственна тяга к прекрасному), при­близительно та же схема работала в кассах "Аэрофлота".

К началу первого концерта в Харькове я был, мягко говоря, переутомлен и с трудом нашел в себе силы заглянуть в зритель­ный зал, чтобы послушать пару песен... и не смог оторваться. В Соне, безусловно, еще сказывался провинциальный вкус. Все ее песни были решены в одной мелодической манере, с сильным фольклорным оттенком. Однако это ничуть не мешало ей завоевывать сердца зрителей. У нее был сильный грудной го­лос, от которого холодело под сердцем, а самое главное - она умела петь, обращаясь к каждому, кто находился в зале. Даже такой искушенный слушатель, как я , не мог отделаться от мыс­ли, что Соня поет только мне одному.

Позднее я узнал, что она довольно часто простывает, и, как ни странно, простуженная хрипотца даже шла ей, придавая пес­ням интимное, почти сексуальное звучание. Ее обаяние было сходно с прелестью молодого виноградного вина, хранящего тепло солнечных лучей и дарящего радость жизни.

Ротару одна из немногих певиц, чей сценический образ яв­лялся продолжением ее настоящего лица. И в жизни, и на сце­не, Соня была мягкой, простодушной, любящей и покорной. Она до трепета боялась собственного мужа, руководителя "Червоной Руты" Анатолия Евдокименко, который был по-хохлятски упрям, прижимист и даже деспотичен. В то же время, Толик обладал удивительной способностью предугадывать конъюнктуру эстрадного жанра и, естественно, стремился полностью руководить Сониной карьерой. Они постоянно вступали в за­тяжные споры, и, так как оба были невероятно упрямы, их диа­логи больше всего напоминали пьесы абсурда:

- Ты должна петь эту песню.

- Она мне не нравится. Я не буду ее петь.

- Это хорошая песня. Если ты ее будешь петь - тебя станут узнавать.

- Меня и так все узнают.

- Чтобы стать популярной, нужно брать новые, модные пес­ни.

- Я и так популярна.

- Если ты будешь петь эту песню, ты станешь еще популярней.

- Но я не хочу петь эту песню.

- Ты должна ее петь.

- Я не хочу - и не буду.

- Ты не должна так говорить. Тебя еще очень мало знают.

- Чепуха. Меня все знают.

И так до бесконечности, до полной потери смысла и терпения. Хотя, надо отдать им должное, эта полемика никогда не перерастала в безобразные сцены, они даже ссориться ухитря­лись, не повышая друг на друга голос. Иногда мне казалось, что от такого занудства я просто сошел бы с ума.

Дискуссии о степени Сониной популярности возобновлялись едва ли не каждый день, и на этом фоне иногда происходили презабавные истории. Одна из них разыгралась в заурядной Целиноградской аптеке, куда мы зашли купить "кодеин" - лекарство от кашля. Соня расплатилась и уже собиралась поло­жить таблетки в сумочку, как вдруг к ней подскочил молодой человек и, заворожено глядя на нее, опустился на колени. Нужно ли говорить, что Соня была в восторге от того, что у нее появился столь весомый аргумент в пользу собственной популярности.

- Видишь, как меня принимают?! - торжествующе обратилась она к Толику

Ни она, ни я, даже не придали значения тому, что аптекар­ша, видимо, плохо говорящая по-русски, предостерегающе замахала руками и закричала:

- Нет, нет! Не таблетки! Наркоман! Наркоман!

- Мне не важно, как зовут этого юношу, - заявила Соня. -Важно то, что он узнал меня, а значит, меня знают и любят.

Наивная Сонечка первый раз в жизни услышала слово "нар­коман" и, естественно, восприняла его, как диковинное казахс­кое имя. Толик оказался более просвещенным в этих вопросах:

- Соня, этот парень - наркоман. Он употребляет наркотики.

- При чем же тут я? - смутилась Ротару. - Мальчик, ты хочешь автограф?

Ответ прозвучал, как гром средь ясного неба:

- Таблетки! Дайте таблетки!

Изумленная Соня протянула юноше одну из упаковок, и тот, без единого слова благодарности, немедля покинул нас. По лицу Сони пробежала тень сомнения в правильности своего поступ­ка, и, обращаясь ко мне за поддержкой, она сказала:

- Наверное, у него тоже кашель...

К тому моменту я уже сообразил, почему аптекарша отказывалась продать юноше таблетки, и каким образом он намеревался их использовать. Однако я оказался в щекотливой си­туации: поддержать Соню, означало оказаться идиотом в гла­зах Толика. Поддержать Толика - окончательно расстроить Соню. Поэтому я промямлил:

- По-моему, у него другая болезнь... Толик только вздохнул:

- Эх, Сонечко, Сонечко...

К этому инциденту никто из нас благоразумно не возвращался, и все-таки мне кажется, что в глубине души Соня считала, что загадочный Наркоман узнал ее, иначе с чего бы он об­ратился к ней с такой странной просьбой.

В принципе, я понимал Соню: артист должен верить в любовь зрителей и свою популярность. Это дает огромный заряд энергии для преодоления трудностей и творческого роста. По­жалуй, полезнее преувеличивать собственную известность и место в мировой культуре, чем замыкаться в безысходном кру­ге самоуничижения. Поэтому я всячески поддерживал Соню, с воодушевлением рассказывая ей любые, самые крошечные ин­циденты, подтверждавшие ее творческую состоятельность.

Однажды она пела в летнем театре имени Фрунзе, в Сочи. Дверь служебного входа из-за жары была распахнута настежь, возле нее останавливались отдыхающие и слушали доносивший­ся со сцены голос. Я вышел подышать свежим воздухом, по­скольку духота за кулисами была неимоверная, и увидел Эдиту Пьеху собственной персоной в сопровождении дочери. Я неза­медлительно пригласил их в зрительный зал, но Эдита Станиславовна предпочла дослушать песню, стоя у входа. Соня как раз пела "Алексей, Алешенька, сынок...", - драматическую балладу, требующую от вокалистки полной эмоциональной отдачи. Пьеха, дослушав песню до конца, и стараясь выдержать ней­тральный тон, сказала: "Эта девочка далеко пойдет".

Я еле дождался окончания концерта и рассказал этот эпизод Соне. Оценка знаменитой певицы, находившейся тогда в зените славы, была для нее невероятно лестна. Кроме того, Соня наверняка сравнивала себя с Пьехой: для них обеих русский язык не был родным, и та, и другая говорили и пели с акцентом, ко­торый с годами стал всего лишь менее заметен.

Подобно тому, как семь греческих городов оспаривали другу друга право называться родиной Гомера, молдаване и укра­инцы никогда не могли поделить право называть Ротару своей национальной певицей, что не мешало и тем, и другим выказы­вать ей свою любовь всеми возможными способами.

Последний концерт в парке "Ривьера" закончился рано, и на входе Соню уже ждала толпа украинских поклонников, которые скандировали: "Поздравляем! С днем рожденья!" Соня была в восторге. Она посылала воздушные поцелуи и торжествующе поглядывала на Евдокименко, всем свои видом говоря: "Видишь, как меня любят!" Толик смотрел на нее сияющими глаза­ми, он ни на минуту не сомневался, что в ее успехе есть доля его труда, был горд и за жену, и за себя. Когда мы, наконец, сели в нашу "Волгу", восторженно ревущая толпа подхватила авто­мобиль и пронесла его с десяток шагов на руках. Соне это казалось апофеозом популярности.

Но в гостинице ее ждал не менее фантастический сюрприз. Соня распахнула дверь в свой номер и увидела огромный торт. Казалось, что он бело-розовым облаком парит над столом. На торте, в венке из розочек, ромашек и каких-то еще, неведомых ботанике цветов, красовалась надпись: "Любимой Сонечке от молдаван". Мне показалось, что она просто остолбенела от все­го этого великолепия.

Торта хватило, чтобы угостить всех многочисленных гостей и поклонников, не говоря уже о том, что сама Соня совсем по-детски объелась сладким, чем немедленно вызвала отеческое неудовольствие Толика,

Выросшая в многодетной семье. Соня не была избалована вниманием и подарками, да и муж ее не особенно баловал. Ей же, как всякой женщине, были приятны любые знаки внимания, а иногда чертовски хотелось заполучить какую-нибудь вещицу, вне зависимости от ее цены и пользы. Многие мужчины склон­ны считать женские прихоти безумствами, но слова любви и рыцарские подвиги, увы, не способны заменить все эти тряпки, колечки и сережки.

Как-то раз Соня услышала, будто в ближайшем универмаге выбросили на продажу немецкие ситцевые халатики. По ее тоскливой интонации я сразу понял, что она мечтает заполучить такой халатик, но просить об этом мужа не решается. Сама она не распоряжалась семейным бюджетом, и таким образом целиком и полностью зависела от Толика. У меня же всегда были деньги, и я немедля побежал в универмаг, надеясь успеть все устроить до начала концерта.

Первое, что я увидел в магазине, были две огромные очере­ди, которые начинались в отделе женской одежды и зигзагами заполняли весь торговый зал. В одной очереди, покороче, сто­яли дамы крупных размеров, стояли прочно, терпеливо, солид­но переговариваясь о борщах и мужьях. Во второй, подлинее, беспокоились девушки и женщины стройные, подвижные, переживали, переступали с ноги на ногу, поглядывая на часики. Я приуныл: мне-то явно туда, где размеры поменьше, а народу побольше. В хвосте очереди осведомляюсь, что стоит халатик, оказалось - двенадцать рублей.

- А как вы думаете, долго стоять? У опытных советских покупательниц и на этот счет готовый ответ:

- Долго. Просили больше не занимать.

Не увидев в очереди представителей сильного пола, я смек­нул, что для единственного мужчины дамы могут сделать ис­ключение, а мое обаяние, возможно, смягчит их сердца.

- Девушки, мне очень нужен халатик, для жены. Можно я возьму, без примерки? - и с улыбкой повернулся к продавщице. - Мне халатик, как на меня, только рост - повыше.

Фурия за прилавком не дала мне закончить фразу:

- Все в очередь! А то милицию вызову! - в ее голосе звенела непримиримая страсть к порядку, и я ретировался, не доводя дело до скандала.

Очередь из толстушек наблюдала весь инцидент с явным сочувствием, они были искренне возмущены жестокосердием и равнодушием худышек. Оценив ситуацию, я направился под их знамена. Но беда была в том, что мне нужен был не любой халатик, а именно халатик 44-го размера. Поэтому, патетически заламывая руки, я обратился к продавщице их отдела:

- Послушайте, у меня жена в роддоме! Я хочу сделать ей подарок, а мне стоять некогда!

Продавщица, вняв моим мольбам, направилась во враждебный стан под табличкой "42-48". Ее дипломатическая миссия успехом не увенчалась, она вернулась в мирную заводь 50-х размеров и извиняющимся голосом сказала:

- Маленькие размеры заканчиваются... И тут я не выдержал и разразился речью, бессвязной, но впол­не убедительной:

- Женщины, вы когда-нибудь рожали? Вот и у меня жена в роддоме! И я не могу купить ей в подарок халатик! Неужели ничем нельзя мне помочь? Всего один халатик! Может быть, от него зависит мое семейное счастье!

Обе очереди зашлись во взаимных резонах и аргументах. Толстушки кричали: "Да что ж вам, жалко? Мы же не виноваты, что у него жена тощая, как вы!" Худышки прониклись чувством ответственности и тоже были уже, в общем, не против, тем более, что я брал без примерки.

Фурия у прилавка стояла насмерть. Все выдохлись и притихли, решительно не представляя, как можно заставить ее вы­дать мне взамен двенадцати рублей вожделенное ситцевое чудо. И тут в полной тишине раздался голос одной покупательницы, стоявшей ближе всех к прилавку:

- Давайте, я возьму для вас. Но не тут то было:

- По одному в руки! - неумолимо отрезала продавщица.

- Хорошо, - покорно сказала моя спасительница, взяв из моих рук деньги, - я куплю халат вам.

И тут очередь вскипела. Вся. От первых счастливиц, стоящих в двух шагах от исполнения желаний, до последних несчастных, маячащих у входа в магазин. Это был настоящий бунт в защиту прав мужчины, желающего купить халатик рожающей жене. Злодейка за прилавком, под натиском восставших масс, швырнула мне халат, и я, раскланявшись со своими заступницами, со всех ног побежал к Соне.

Она так и не узнала всех перипетий моего похода. Халатик оказался ей очень к лицу, она была счастлива. Толик ревновал, видя во мне не столько соперника, сколько сообщника своей жены в заговоре против его самодержавной власти. Мне же все время хотелось сделать для Сони какой-нибудь подвиг, тем более, что простор для фантазии у меня был: в те далекие вре­мена дефицитом было абсолютно все - от дамских чулок до ук­рашений.

На другой день, проходя мимо ювелирного магазина, я уви­дел в витрине колечко - ромбообразный "маркизик", усыпанный мелкими бриллиантами. Изящный, женственный перстень "всего" за 437 рублей живо представился мне на тонких, нежных Сониных пальцах. Разумеется, при гонораре 26 рублей с копейками за концерт такая покупка была для нее просто нереальной. Но кольцо не выходило у меня из головы весь день, и оба­яние воображаемой картины подтолкнуло меня изобрести дер­зостный план во что бы то ни стало, обманув бдительного и прижимистого мужа, купить этот перстень.

Улучив момент, когда Анатолий был на репетиции, я при­гласил Соню прогуляться и примерить кольцо. Увидев "маркизик", она восхищенно вздохнула:

- Прелесть! У меня никогда ничего подобного не было.

- Теперь будет, - ответил я самонадеянно.

В тот же день я должен был получать в филармонии деньги. Я решил воспользоваться служебным положением и не выдавать причитающуюся коллективу сумму, а купить колечко для Сони. Вопрос был только в том, чтобы незаметно улизнуть от Толика. Понимая, каким образом достанется ей желанное коль­цо, Соня дрожала, как осиновый лист.

Пересчитывая деньги в кассе, я сразу отложил 437 рублей. Потом, тщательно следя, чтобы никто не смог мне помешать, направился в магазин, выкупил кольцо и преподнес его Соне.

Скандала было не миновать, а срывать выступление я не хотел. Мое злодеяние могло обнаружиться не раньше окончания концерта. Будь я верующим, я еще успел бы исповедаться перед смертью, потому что, окажись я на месте Анатолия, я бы меня убил...

* * *

То утро ничем не отличалось от других. Я привычно спустился по лестнице, привычно постучался в двери трехкомнатного "люкса", который занимали Соня и Анатолий, но, вопреки обыкновению, на мой стук никто не откликнулся. Я машинально толкнул дверь, она распахнулась, я вошел и замер, не в силах сдвинуться с места...

Она была ошеломляюще красива в своей наготе. Свет, с трудом пробиваясь через бордовые шторы, расплескивался по ее телу потоками красного вина. Темные волосы, припорошенные мел­кими блестками красного света, мягкой волной спадали на ее спину. Тонкая, длинноногая, пронзительно беззащитная, она что-то высматривала в узкую щелку между шторами. Ее тело еще хранило сонливую нечеткость очертаний, она сладко потянулась, привстав на цыпочки и сверкнув мраморной бледностью под­мышек. Предчувствуя ее следующее движение, я сделал неверо­ятное усилие, чтобы выйти из оцепенения и окликнуть ее.

Она, одним длинным движением, повернулась ко мне, од­новременно прикрываясь шторой, и улыбнулась. Тяжелые бархатные складки текли от ее плеч к стопам, дешевый гостиничный занавес от одного только прикосновения к ее красоте обратился в роскошную королевскую мантию. Воображение послушно рисовало мне картинки из жизни царственных особ былых времен: сейчас выскочат из опочивальни мальчики-пажи с туфельками на атласных подушечках и склонятся пе­ред нею, выпорхнут фрейлины с платьем, расшитым жемчу­гом, войдет важный придворный куафер, чтобы молитвенно прикоснуться к ее волосам.

Сердце мое билось восторженно и тревожно - ни правила приличия, ни дружба, ни уважение не могут запретить мужчи­не восхищаться женской красотой и терять голову, хотя бы однажды. Она посмотрела на меня, без труда прочитав в моих глазах смятение, нежность и восторг, лукаво попросила не смот­реть на нее и убежала в спальню одеваться.

Через минуту она, как ни в чем не бывало, вышла ко мне, уже одетая, с прибранными волосами. Я не стал извиняться, она не оправдывалась, и в этом была какая-то высшая естествен­ность и честность: мы ни в чем не были виноваты ни друг перед другом, ни перед кем другим.

Я спросил, где Анатолий, она что-то ответила, и тут же раз­дался стук в дверь. Почему-то я пошел открывать, хотя пре­красно знал, что закрывать двери было не принято. Передо мной стоял невысокий молодой человек с восточным разрезом глаз и узким, по лисьи заостренным лицом. В руках он держал авось­ку, из которой торчали свертки, бутылки и фрукты.

- Что вы хотели? - спросил я с интонацией мажордома родового английского замка.

- От тебя, собственно, ничего, - нагло ответил визитер.

- Видимо, вы не туда попали? - заключил я, добавив яда и металла в голос.

- Да нет, туда. Мне нужна Соня.

- Соня, к тебе пришли, - не отрывая глаз от пришельца объявил я.

- Кто? - донеслось из комнаты, и я тут же понял, что поеди­нок с незнакомцем мной проигран: слишком нарочито-спокойным прозвучал ее вопрос.

- Меня зовут Тайванчик, - представился визитер, и я послушно повторил на пару децибел громче:

- Тайванчик!  

- Пусть проходит, - отозвалась Соня.

Он прошел в комнату и стал деловито выкладывать на стол содержимое авоськи. Обилие продуктов вполне сгодилось бы для второго завтрака или легкого обеда на двоих, если бы не бутылка водки, величественно водруженная посередине.

- Ты все еще кашляешь? - заботливо спросил Тайванчик Соню.

Она в ответ виновато кивнула головой. Он развернул один из свертков и назидательно изрек:

- Это конская колбаса. Ничего лучше для легких не придумаешь. Так что лечись.

Соня отнекивалась и морщилась, но я, тут же попробовав кусочек, присоединился к увещеваниям Тайванчика. Постепенно завязался общий разговор, из которого я понял, что наш гость был давно знаком с Соней. Судя по внешнему виду, в его жилах текла корейская кровь, возможно поэтому он носил та­кое экзотическое прозвище. По некоторым фразам и обмолв­кам я сообразил, что Тайванчик имеет непосредственное отно­шение к криминальной среде, и, словно чтобы у меня не оста­лось сомнений на этот счет, он начал рассказывать какую-то историю о своем дружке Япончике. Я вздрогнул от неожиданности: Япончик был известным криминальным авторитетом, с которым, по случайному стечению обстоятельств, я познако­мился несколько недель назад.

Мне было страшно любопытно узнать, как и когда Тайван­чик познакомился с Соней и какие отношения их связывают с Япончиком, но у меня хватило ума не задавать глупых вопросов. Меня ждали дела, день перевалил за полдень, и я вынуж­ден был откланяться.

Шагая по плавящемуся от жары асфальту и машинально ста­раясь держаться в тени, я вспоминал обстоятельства своего зна­комства с Япончиком. Тогда меня поразила его почти бессмысленная страсть к доказательствам своего всемогущества. Едва выяснив, кто я и чем занимаюсь, Япончик, помнится, заявил:

- Сегодня вечером увидимся на концерте.

Как всякий администратор, я, ожидая просьб о билетах или контрамарках, предусмотрительно сообщил Япончику, что все сочинские концерты Ротару проданы на неделю вперед. Но тот только усмехнулся:

- Какие места лучшие в зале?

- Ложи, но они тоже проданы, - машинально ответил я.

- Ты увидишь меня в первой ложе. Я был убежден в нереальности этой затеи, но собеседник был непреклонен:

- Сам увидишь.

Тем же вечером я, действительно, увидел его в первой ложе -он и его друзья перекупили места за баснословные деньги. Я  следил за ними во время всего концерта, пытаясь понять, какие именно чувства вызывают у меня эти люди: страх, отвращение, любопытство, или что-то еще, чему нет названия на человечес­ком языке, но что будоражит, как предчувствие неотвратимой катастрофы...